КАЛМЫКОВА ЕЛЕНА: «Садово-огородные хроники. Райская ягода»

Я пришла в деревню по клубничной дорожке. Она очень ясно отображалась в моём сознании. Нахальные красные ягоды, с одуряющим запахом, заставили забыть обо всём, ну, например, о том, что я выросла в городе, никогда не держала лопату, понятия не имею о том, как выглядят грядки и в руках у меня не было ничего тяжелее книги... Любому нормальному человеку, хоть раз взглянувшему на мои крошечные ручки и худенькие средневековые коленки, стало бы понятно, что я не создана для работы, тем более тяжёлой, тем не менее и всему вопреки уютные бархатные кустики, унизанные удлинёнными алыми ягодками цвета самой дорогой помады мадемуазель Коко, одержали победу. Это была не просто мечта... Это было почти сожаление несчастной изгнанной из рая души о невозвратимом беспечном блаженстве... Никак не меньше. Уверена, такой клубники, как в раю, не дано вырастить никому, но она сама по себе обещание радости и счастья почти непосредственного.

Меня пытались отговорить разумные, искренне расположенные ко мне люди, конечно, безо всякого успеха; можно сказать, мне подвернулась усадьба, и одно умытое и солнечное утро решило мою судьбу. Российская природа, безусловно, очень яркая, но она совершенно не такая, какой я её себе изволила представлять, что касается земли, то она напугала меня до столбняка, но я не показала вида. Наивная! Полагала, что стоит мне заплатить за неё — и она моя. Никогда ещё в своей жизни я не видела настоящих джунглей, а это были, ко всему прочему, ещё и мои собственные, так, во всяком случае, формально обстояли дела. Растерянно бродила я, пытаясь обойти свои владения, но везде, кроме просёлочной дороги, стояла звонкая поросль, которую язык не поворачивается назвать травой. Скрываясь в ней с головой, я постоянно спотыкалась на изрытом дне, туго-натуго заплетённом прошлогодними травами. В десять секунд руки мои были исцарапаны чёрными штурпаками, пережившими зиму и непреклонно торчащими в зелёном море. Я неопустительно валилась в невидимые ямы, рискуя свернуть себе шею, бесконечно вынимала репьи из головы. Однако к концу второй недели научилась передвигаться в высокой траве и, наконец, обнаружила границу купленного участка, отмеченную циклопическим кустом рябины, в сердцевине которой гнило колесо и пара допотопных сапог, так запутанных ветками, что достать их, не лишившись глаз, не было никакой возможности.

Так, совсем не торжественно, я стала хозяйкой старинного кирпичного домика и куска одичавшей земли, что называется, в глубинке, где господин Лесков вывел бы несколько типичнейших и незауряднейших характеров и, укатив в столицу, покрыл бы себя славой. Подавив раз пятьдесят желание сбежать, я упрямо решила сделаться землевладелицей. Пытаясь нащупать алгоритм успешного землепользования хотя бы в самых общих чертах, я потратила несколько месяцев на обнаружение и уничтожение мусора, доставшегося в наследство. Постепенно его набралось на целую свалку, соразмерную для небольшого населённого пункта.

Это были времена жизнеобразующих прозрений, прежде всего, обнаружилось колоссальное количество нелепых и ненужных вещей в моём гардеробе, в котором в то же самое время не оказалось почти ничего по-настоящему необходимого. Вдали от расточительных теплотрасс при аскетическом минимуме проводов было ощутимо холодно ночью и до одури жарко днём. Отправляясь рано утром по какой-нибудь неотложной надобности, в течение десяти минут вымокала до нитки от обильной росы. И ни в какое время суток нельзя было показаться безнаказанно с открытыми руками или ногами; на действительно прекрасные закаты можно было посмотреть, только упаковавшись в одежду в стиле милитари, иначе ни о каком созерцательном состоянии и речи быть не могло.

И если было бы кому, то этот кто-то мог бы наблюдать очень эмоциональную картину, ставшую почти ежевечерним ритуалом: я бегу с дикими воплями, размахивая и руками, и ногами, падаю, встаю и снова бегу, как мне тогда казалось, очень быстро, а за мной гонится целая туча гнуса и комаров.

Я впитала килограммы репеллентов, несколько раз чуть не задохнулась в москитной сетке. Так дальше жить нельзя. В конце концов, я остановилась на несколько садистском методе борьбы с кровососущими, стала использовать почти не разбавленные эфирные масла чайного дерева и гвоздики. Лицо горело, но по сравнению с непрерывными страданиями, заплывшими глазами, одеревеневшими пальцами, разодранными укусами, некоторые из которых не заживали месяцами, это казалось сущей ерундой, джунглеобразные заросли производят множество жалящих гадов не только в Африке.

Первая клубника созревала на моей земле в момент оформления сделки и несколько скрасила множество неприятных моментов, с которыми пришлось столкнуться. Росла она натурально сама по себе, затягивая землю сплошным ковром, кусты радовали глаз только свежей зеленью, и лишь кое-где виднелись маленькие клубничины с нежной кожицей. Бесформенные ягодки быстро превращались в пахучую кашицу, поэтому собирать их было можно только в рот. Эту невзрачную сиротку никак нельзя было признать. Ягода моей мечты была совсем другой. Решимость вырастить её помогла мне отвлечься от первых разочарований, и мои эксперименты продолжились.

До начала сельскохозяйственных работ я наблюдала землю только в пакетах, в которых она продавалась для рассады. Эта земля была чёрной, лёгкой и рассыпчатой. Нельзя сказать, чтобы я задумывалась о том, почему она такая. Земля, которую я купила, была скрыта от меня плотной ярко-зелёной массой, в которой можно было потерять не только иголку, но и пару табуреток, нечего было и думать о буколических голландских грядках, продираясь сквозь заросли лопуха с перекошенным и исцарапанным лицом, тщетно разыскивая грунтовку,  за какой-то месяц превратившуюся в непролазный лес. Я и теперь совершенно уверена в том, что лебеда и лопух — деревья, а крапива почвопокровный кустарник.

A la guerre comme a la guerre…

Я объявила сорнякам войну, и наиболее преданные из близких сомкнули ряды. Мы бесконечно рубили бурьян топором, как настоящие пионеры-переселенцы, корчевали лопатой корни, перекапывали, мотыжили, снова рубили, корчевали, косили, сжигали, выносили на вилах огромные кипы  травы. Оставленный на земле будяк, высыхая, непостижимым образом производил миллиарды вполне полноценных семян, при первом дожде, дававших весёлые дружные всходы, борьба с которыми уже через пару недель превращалась в почти бессмысленный подвиг. В этот момент в порыве тщательно скрываемого от самой себя отчаяния я купила совершенно золотой по своей стоимости навоз, на который ходила посмотреть в особенно тяжёлые минуты. Его вид гипнотизировал меня настолько, что я игнорировала его микроскопические по отношению к остальному куску поля размеры. Целая тонна! Это действовало так успокаивающе.Что с того, что на моё поле нужно было таких восемь! Но что там надлежало тогда вырастить? Спаржу? Манго? Ананасы? Или, на худой конец, хотя бы пару тонн клубники, рассуждалось кем-то на задворках моего сознания, я же, притворяясь глухой, предавалась мечтам, которые, единственные, давали силы жить, по миллиметрам преодолевая окружающий хаос.

Стоило вырвать цепкий дёрн, подставив солнцу пахучую черноту, как она в несколько дней превращалась в базальт, от которого со звоном отскакивали любые садовые инструменты, а на каменной коже оставались стальные блестящие сколы. Неожиданно выяснившиеся свойства моей целины заставили меня смириться. Я не только не вырастила манго, но и вовсе не совершала никаких действий относительно поля, ограничившись огородом. Можно сказать, я была отомщена, когда приглашённый осенью перепахать поле тракторист буксовал на каждой полосе и закончил тем, что сломал один из лемехов плуга.

Тут стало очевидно, что приведение моей железообразной земли в надлежащий вид требует комплексного аналитического подхода, который пока был за пределами моего понимания и возможностей. На досуге я закатала сорок литров малинового варенья и погрузилась в недолгую эйфорию, наслаждаясь великолепными видами и отсутствием насекомых. Из созерцательного состояния мне случилось выйти только с наступлением холодов, научившись, между прочим, пользоваться электропилой и топором.

Первые несколько лет были похожи друг на друга массой бесполезных усилий, нелепых подвигов и дурной работы. Приобретённых семян и рассады хватило бы с лихвой на целую улицу, но слово «много» отсутствовало в моём лексиконе, всего было мало, особенно земли...

Добычей на войне, которую я вела с будяками, стали каменистые россыпи, один вид которых рождал неизбывную тоску. Ничего удивительного нет в том, что тепличные растения неумолимо гибли, не в силах зацепиться за неласковую асфальтовую поверхность. Выжившие бесславно чахли и вытягивались, сдавленные завсегдатаями, без вести пропадая под их непроницаемым зелёным куполом.

Зелёный великан

Как ни крути, а пришлось рассаживать кусты со старой клубничной поляны,так как и купленная и заказанная рассада приживалась крайне плохо, и сортовые посадки никак не удавалось сформировать. А домашняя клубника принималась даже в засушливую погоду и после долгожданных дождей очень радовала глаз зеленью. Я утешалась тем, что ягоды уже точно появятся в следующем году, но не тут-то было. Кусты, посаженные аккуратными рядами, снова разрастались, причём до исполинских размеров, поглощая междурядья. Удалять лишние кусты и усы можно было хоть ежедневно, ягод же всё не было, хотя цветков и завязей было, кажется, предостаточно.

В конце концов, на третий сезон, когда кусты уже вполне сформировались, мне удалось собрать с двух соток что-то около четырёх килограммов ягод весьма посредственного качества. Это было очень чувствительное поражение, мощные и мясистые листья великолепного изумрудного цвета вызвали у меня подозрения, что, возможно, есть сорт клубники, производящей только зелень отменного качества, и что каким-то таинственным путём именно этот сорт достался мне. А точнее, распрекрасному упитанному бычку, с немецким именем Ганс. Он с удовольствием питался в гигантских зарослях, на которые я, взяв тайм-аут, махнула рукой. Ну, по крайней мере, хоть кто-то был доволен.

Были и удачи. Удалось адаптировать прекрасный сорт чеснока, практически королевского размера и такого острого вкуса, что мы стали называть его Каменный дракон, раза два уродилась отменно вкусная и крупная картошка, куда до неё бельгийской или французской! Вкуснее только Винницкая американка! Временами вырастали, как с картинки, морковь и свёкла, разумеется, если благоприятствовала погода. ‘Бычьи Сердца’ и ‘Малиновый Бархат’ были так вкусны, что поедались немедленно, сахаристые, разогретые солнцем и немытые. Что до огурцов, то я выращивала их чуть длиннее указательного пальца, со сладковатым вяжущим вкусом... из моего детства.

Но урожаи были неровными, и часто вырастало совсем не то, что ожидалось. Раз в железном чреве погреба у меня высохло четыре мешка кормовой свёклы. Так самая средненькая была с человеческую голову!  Коза, доставшаяся мне от зоопарка предшественников (они держали домашних животных почти ради одного удовольствия), презрительно оттопырив губу, не желала её грызть. А я со вздохом сожаления вспоминала, сколько атак зелёных дикарей мне пришлось отбить, что казалось теперь совершенно ненужным в тихом засыпанном снегом доме.

Сын очень трудных ошибок

Прошёл ещё один год... Уже пять таких долгих лет, как я легкомысленной бабочкой опустилась на суровый цветок средней полосы, вокруг всё так же цвёл непобедимый хаос. Меня охватило напускное безразличие, за которым проглядывало настоящее отчаяние. Ровно пять лет как я не была в театре. Не покупала ничего, кроме штанов и курток, питалась почти одними сладостями и часто подолгу сидела на земле, глядя в одну точку,  вместо того чтобы полоть. Засыпала при одном только сближении с подушкой, никакая беллетристика меня уже давно не интересовала. Может потому, что больше трёх строчек мне осилить не удалось ни разу, хотя интеллектуальный рефлекс срабатывал и книжные магазины я посещала также исправно, как и в прошлой жизни, например, были прочитаны кипы совершенно бесполезной с практической точки зрения садово-огородной литературы, наполненной как фантастическими проектами, так и невыполнимыми советами. Я не знала, плакать мне или смеяться, читая некоторые из них. В одной замечательно-деловой книжице предлагалось освобождаться от травы, подрезая дёрн снизу ножом и сворачивая его затем наподобие ковра. На мой взгляд, таким образом можно срезать (не без труда) только газонную траву возле какого-нибудь захудалого супермаркета. В моём случае этот совет выглядел безнадёжным издевательством. В этот неприятный непростой, и в некотором смысле переломный момент я чуть не лишилась мужа. Это, наверное, и заставило меня встряхнуться и вынырнуть из своей вселенской тоски. Он, может, и устал метаться по серым камням с лопатой-заступом, сажая картофель, который был ему не нужен, самозабвенно питая комаров окрестных зарослей, но в гораздо большей степени устал от моей непреклонности построить город-сад. Не считаясь ни с кем и ни с чем. Любой ценой.

Это может показаться странным, но в этом случае помогла земля. Каким-то наитием она обнажает мотивацию и заставляет заглядывать в такие закоулки собственной души, о которых и не подозревалось. Не то чтобы я поняла, скорее, почувствовала, что во мне не только нет, но и не было терпения и любви ни к земле, ни к людям, которые живут, страдают, взрослеют рядом со мной.

В тот день, когда ко мне пришло понимание, я опустилась на колени и гладила землю руками и рыдала над своей пластмассовой чёрствостью и её мудростью и силой. Я ощутила, сколько она терпела. Мне захотелось узнать, чего хочет земля? В том, что она живая, у меня сомнений не было.

К счастью для меня, не все пишущие садово-огородные книги так безответственны.

Зелёное на чёрном

«Энциклопедия умного дачника» — эта преогромная и претолстая книга никак не располагала к себе на первый взгляд. Я таких не только не покупала, но и в руки не брала. Тем не менее, по воле Бога, а как мне тогда казалось, совершенно случайно её купила, читала её запоем около недели с перерывом только на сон и еду. Всем нам когда-то объясняли законы физики, мы все как будто слушали. Лично для меня это были просто звуки, иногда слова, соединявшиеся в забавные абстракции и системы, ко мне имеющие отношение  не больше, чем полёты в космос. Между тем физика окружает нас снаружи и заполняет изнутри и в таком экстремальном спорте, как освоение целины, имеет колоссальное значение. Удобрение, полив, улучшение воздухопроницаемости и  структуры почвы предлагалось достичь способом мульчирования. С этим способом я никогда не сталкивалась, но привлекло то, что речь шла о земле, очень похожей на мою. О серовато-чёрной глине, доступной для манипуляций только после дождя и моментально высыхающей на бесконечном ветродуе в виде причудливых базальтовых колдобин и гранитных насыпей, поливать которые в засуху было почти бесполезно, так как вода, кажется, успевала испариться уже в воздухе.

Земля, по глубокому убеждению автора, не терпела обнажаться. Ей жизненно важен был «покров». Укрывать землю надлежало гофрокартоном, бумагой, необсеменённой травой, соломой, пищевыми и даже органическими остатками. Слой не менее полуметра, а лучше ещё глубже должен был укладываться на хорошо увлажнённую почву. Система в дальнейшем работала на основе контраста температуры воздуха и укрытой земли. В жаркую погоду она оставалась холоднее воздуха, и вода конденсировалась на её поверхности. Ночью, наоборот, земля была теплее и снова увлажнялась конденсатом из воздуха. Смесь, которой предлагалось укрывать землю, не только сохраняла влагу, но и питала её, постепенно истлевая, и, что очень важно, предотвращала распространение сорняков, семена которых очень мелки и нуждаются в свете для выгонки. Увлажнённая и обогащённая растительными остатками земля привлекает множество насекомых,  которые её с удовольствием рыхлят и удобряют, разумеется, повышая её воздухопроницаемость. Физика обезоружила меня, и я решила попробовать. Как раз в это время у меня нуждался в прополке и окучивании участок с посаженным ранним картофелем, всю выполотую траву я сложила в междурядья и добавила ржаную солому, которая как на заказ оказалась в пределах досягаемости, конечно, с течением времени трава садится, и её приходится постоянно добавлять. Зато практически снимался вопрос прополки и, наконец, можно было разогнуть спину и оглядеться

Меня несколько смущало только то, что книга написана для южных областей России, которые отличаются климатически от зоны рискованного земледелия, в которой тружусь я. Попробовав обсуждать метод с местными старожилами, я поняла, что физика для них не существует вовсе. Так что, когда все местные дружно опрыскивали банколом свои картофельные посадки, я была опять втянута в водоворот бесконечной прополки, только теперь уже не таскала огромные кипы травы, а кидала их прямо в междурядья. Какое облегчение! В то время как я собирала колорадского жука и личинок на своём поле и набрала в общей сложности полтора ведра, пришла ужасная новость. У одной из селянок бальзаковского возраста после работы с ядом на жаре отказали почки, и она за восемь часов умерла, не приходя в сознание. Это окончательно убедило меня в том, что не стоит идти по пути наименьшего сопротивления.

Между тем, мой ранний картофель, выращиваемый уже с помощью мульчирования, был на диво хорош. Я на него просто нарадоваться не могла. Таких сильных сочных побегов у меня ещё и не бывало, впрочем, местные предрекали мне отличный урожай ботвы и потихоньку посмеивались у меня за спиной. Через пару недель меня охватила настоящая паника. На двух сотках под ранний картофель стояли деревья со стволами в четыре пальца толщиной и высотой полтора метра, выглядели они очень экзотично, их тоже пытались есть жуки, но куда там!

Однако было и неустранимое противоречие основному эстетическому принципу, которого придерживались все, кого я знала, — зелёное на чёрном, и никакой травы, тем более мульчи! Впрочем, это слово я и так произносила только среди своих, ведь ничего, кроме недоумения, оно ни у кого не вызывало, мне же с моим железобетоном терять было нечего. Я чувствовала настоятельную необходимость понять, что же нужно земле.  Добыть солому оказалось нетрудно. Оплачивать же пришлось только доставку. Забегая вперёд, скажу, что на участок в тридцать соток ушло 12 кругляшей с овсяной соломой, которая оказалась легче в работе. Я рискнула, и, как впоследствии оказалось, не зря.

Мучение и мульчирование

Мне иногда кажется, что некоторые из нас жить не могут без трудностей, по этой причине немало делается для того, чтобы они никогда не кончались, и в этом смысле трудности неотъемлемый признак стабильности. Для меня это этап, и я категорически против бесконечного преодоления. Лично мне перемены к лучшему жизненно необходимы. Мульчирование решало несколько проблем сразу, причём самой серьёзной была заявка на качественное улучшение структуры земли. Что бы вы сказали, если бы вам предложили изменить судьбу?

Почти всем, кроме меня, это казалось крайне подозрительным. Я это быстро поняла и помалкивала, тем не менее, весть о моих экспериментах широко распространилась, многим казалось возмутительным нахальством желать облегчения. Мучения были в почёте, а мульчирование воспринималось как малодушное и глупое вольнодумство.

Мексиканского вида деревья благополучно улеглись, но даже высохшие и выбеленные солнцем побеги были полтора-два пальца толщиной, пора было копать. Я забралась в самую глушь, где, как мне казалось, меня никто не мог видеть и... Лопата вошла по самую рукоятку, как в масло. На корневой сетке качнулись картошки, даже отдалённо не похожие на то, что мне приходилось видеть. Удлинённые, с жемчужным отливом ровненькие и без малейшего изъяна. Не было ни одной меньше ладони, только больше, три куста наполнили ведро с верхом. Земля рассыпалась как сахар. Она обдала меня тёплой сладковатой волной. Я села и заплакала от счастья...

Тем, кто может себе позволить привозить машинами гумус,  возможно, мой восторг будет не понятен, но уверена, те, кто немало позвенел мотыгой об землю и вдоволь нагляделся на хилые неуверенные растения, отлично представят себе размеры моей радости.

Как продлить момент истины?

Эксперимент на двух сотках прошёл на редкость удачно. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что для радикального преображения хватило одного сезона. Достаточно было того, что перед закладкой слоя прошёл сильный дождь, и слой мульчи своевременно пополнялся. Факт остаётся фактом — тяжёлый суглинок, в который лопата входила, как в горную породу, можно было упаковывать и продавать под видом мещерского биогумуса, и это вдохновляло! Эффект был так разителен, что мне волей- неволей пришлось пренебречь мнением окрестных селян, хотя я и предпочитала не распространять свои взгляды. Едва ли они могли понять меня, их целина осталась позади —  лет тридцать-сорок назад. Впрочем, ни у кого из них и не было такой тяжёлой земли, как у меня. Говорят, мне досталась самая тяжёлая земля в деревне.

You can change your fate

К моменту, о котором пойдёт речь далее, я не была так наивна, чтобы думать, что перемены будут лёгкими и приятными. Однако положение очень осложнилось тем, что пришёл год колоссальной засухи. Год, когда Москва стояла в дыму, а в нашей местности выпало всего два дождя. Оба в самом начале сезона. У всех очень упал уровень воды в колодцах. Некоторые пересохли навсегда. Полива хватало только для поддержания жизни растений, посаженных на огороде. О поливе поля и речи быть не могло. Пришло время, когда дым окутал и наши окрестности, все молились, многие плакали... Я ходила подышать к помидорам в теплицу, где после захода солнца часами сидела на скамеечке. Здесь было свежо хотя бы вечером и можно было дышать, сюда ходила подышать вся семья. Здесь, в окружении таких радостных и зелёных помидорных деревьев, увешанных плодами, было легче надеяться на лучшее.

Поле тоже лежало под слоем соломы, но сохранять там было нечего. Влаги не было, всё посаженное погибло, кроме того, сад со взрослыми деревьями, малинником и кустарниками сгорел дотла. Огонь удалось остановить прямо на подступах к усадьбе.

Первый, кто невольно констатировал перемены, произошедшие с моей землёй на поле, был тот же самый тракторист, который пахал его в первую осень. Участок требовалось выровнять, понадобилась вспашка. Солома ныряла внутрь, а из-под лемехов ровным сахарным слоем ложилась рыхлая земля, никаких колдобин. Это его, конечно, ошарашило, мою землю он помнил очень хорошо, но он, разумеется, и вида не подал.

Оставалось много вопросов, как помирить дорожки, мульчу, рассаду, деревья и посадку семенами? Однако желание иметь, прежде всего, добрую землю победило всё. У меня уже зеленели сумах, жимолость, кипарис, абрикос, даже шпанская вишня, добро будет, если не вымерзнет. Но особое внимание моё сосредоточено было на том, что никак не желало у меня получаться.

Каждое утро я бегала сидеть на специальную скамейку — смотреть на клубнику. Утренние лучи солнца легко рисовали идиллическую картину, но меня уже не так легко было провести, на изумрудную зелень я насмотрелась. Но мульчированная клубника и правда была как с выставки. Мы с мужем даже съездили за хвойными иголками, которые традиционно подсыпают в междурядья наши клубничники. Неожиданно для меня и для себя он сделался весьма рачительным хозяином и не просто давал толковые советы. Я чувствовала, что он полюбил наши каменистые россыпи не меньше меня.

Наконец клубника зацвела. Цветков было так много и они так доверчиво протягивали свои букетики пчёлам, что я просто глаз не могла оторвать. Не в силах уйти, ложилась на скамейку, подставляя лицо утреннему солнцу, и грезила под резкие крики птиц и мелодичное гудение пчёл, волна счастья накрывала меня, рождая чувство полноты бытия. Так хотелось дождаться ягод! Я бы жила на этой скамейке, но было столько дел! Нужно было следить за слоем мульчи. Подсыпать, подсыпать... вырывать умудрившиеся сохраниться сорнячные деревья, благо они были теперь единичными, и их не надо было обкапывать, чтобы выдрать. Земля отпускала их легко. Что-то нужно было полить, что-то окучить, что-то собрать, но не нужно было больше жить, не разгибая спины, в самой земле оказалось заложено всё для того, чтобы позаботиться об урожае, и вот наконец, проходя мимо, я заметила краснеющую клубничину. Подвергла её подробной инспекции, излазила все междурядья, обнаружив целые гроздья крупных краснеющих ягод! Не в силах ни на чём сосредоточиться, я сделалась невыносима. Готовила удивительно невкусную еду и разбила не меньше десяти тарелок. Дважды порезалась и стукнулась об косяк. Однако наутро первая красная ягода и несколько розовых соседок исчезли бесследно, поражало только отсутствие плодоножек, торчали лишь коротенькие палочки. Был пережит, не скрою, нелёгкий день... Кое-кому досталось... Через день-другой закраснелось множество других ягодок, и я снова сосредоточилась на ожидании.

Правда выплыла ослепительно солнечным утром, которое встретила раньше всех, сидя за кустом смородины. Я следила за своей любимой троицей селезнем и двумя индоутками, пробиравшимися на огород. Это были чудом выжившие, не выкупанные моим маленьким сыном особи. От этих тайных купаний погибло более половины утят, мы, к сожалению, не сразу заметили его искреннее, но такое опасное желание научить пушистых малюток плавать. Так вот крупный селезень по имени Остин осмотрелся и начал подползать к клубничнику. Он продолжал внимательно осматриваться, каким-то шестым чувством я догадалась, что он высматривает меня. Везение мне сопутствовало, и моё присутствие не было обнаружено. Как ни в чём не бывало Остин приблизился именно к краснеющим ягодам, как будто точно знал, где они, и весьма изящно принялся лакомиться. Надо было видеть, как осторожно он срывал ягодку и с каким удовольствием проглатывал! Его любимые утки были тут как тут, и в зависимости от своего положения  каждая получила свою долю.

От долгого сидения в неудобнейшей позе у меня затекли коленки, и я рухнула лицом в куст,  который оглушительно затрещал в утренней тишине. Когда я выбралась из мокрой листвы, клубничник был девственно пуст, и даже трава не была примята. Уток нигде не было видно. Ягод тоже.

Я вернулась в дом. Извинилась перед детьми, которых подозревала в краже ягод, и уехала в город. Там купила сразу четыре платья, две пары туфелек и отправилась со своим замечательным мужем смотреть кино, которое было пресмешным. Вечером, читая детям сказку, впервые за эти такие долгие семь лет не уснула по своему обыкновению.

Мне удалось вырастить ягоду, похожую на райскую, но нравилась она не мне одной, и даже принадлежала мне, как оказалось, весьма условно. Когда нетерпение улеглось, я поняла, что настанет утро и я смогу, наконец, собрать ведёрко клубник, потому что верю — это возможно!

ьь

Вернуться к Работы участников конкурса «Лучший садовый текст»

nn тт